Жизнь и творчество Васнецова

Три царевны подземного царства. Первая — владычица меди, вторая — серебра, третья — золота. Они олицетворяют богатство подземных недр Донецкого края. Васнецов написал эту картину в 1879 году по заказу Саввы Ивановича Мамонтова, русского предпринимателя и мецената, для правления строившейся им Донецкой железной дороги, как и две другие картины: «Бой скифов со славянами» и «Ковер-самолет». Все вместе они составили, можно сказать, поэтическо-аллегорический триптих, имеющий сквозной сюжет: в буйной скифской степи, некогда пробужденной славянами к исторической жизни («Бой»), в этом краю непочатых, несметных богатств («Три царевны») железная дорога, победив беспредельность пространства, откроет доступ к неведомым тридевятым царствам («Ковер-самолет»).

 Если угодно, это была хвала промышленному развитию России, бурно заявившему о себе в конце 1870-х годов, развитию, одним из пионеров которого как раз и был Савва Мамонтов. Но, пожалуй, в еще большей степени это была живописная фантазия на извечную русскую тему о заманчивой притягательности дали, отклик на близкий русскому сердцу зов пространства, на влекущую силу пути, имеющего Неведомое своей целью (недаром ведь Россия была страной странников). Для Васнецова (да и для Мамонтова) не имел никакого значения тот факт, что Область Войска Донского в последней трети XIX века давно уже не была глухоманью, не затронутой цивилизацией. Дело шло о поэтических представлениях, о национальном мифе, а не об исторической действительности.

 1879 год был переломным для Виктора Михайловича Васнецова — он переселился из Петербурга в Москву. Он не просто сменил один город на другой; он сделал духовный выбор, совершил поступок из тех, что надолго или навсегда определяют жизнь.

 Петербурга Васнецов не любил. Ему, уроженцу русского Севера, явившемуся из вятских лесов, воспитанному на древнем благочестии и преданиях допетровской Руси, ему, кто смолоду и до последних дней пестовал в собственном облике черты иконописно-аскетического типа, с годами проступавшие все резче и сильней, — ему был чужд, неприятен, может быть, и непонятен «град Петров», своим возникновением на болотистых берегах обозначивший конец Руси и начало России. Москва, конечно, была милей. Московский патриархальный уклад и сорок сороков московских церквей, кривые переулочки опальной столицы и призраки старины на каждом шагу отзывались в сердце благодарностью и благоговением.

 Собственно, именно в Москве Васнецов и состоялся как самостоятельный художник. Все, что он делал раньше, с конца шестидесятых годов, было, разумеется, талантливо, все более (с годами) мастеровито, однако ни его душа, ни совершенно самобытный склад ума не сказывались в написанных в духе Федотова и Маковского петербургских жанрах. Будучи от природы уникально талантлив — и в смысле не столько размеров дарования, сколько его своеобразия, — в петербургский период Васнецов оставался «одним из многих».

 В «Трех царевнах» Васнецов окончательно становится самим собой. Теперь не так-то просто судить, был ли его приход к себе исключительно результатом внутренней духовной работы или какую-то роль сыграли события, происходившие у него на глазах: скажем, русско-турецкая война, усилившая у русских сознание своих славянских корней, или нараставший в те годы революционный террор, грозивший, казалось, сокрушить вековые устои русского царства, которыми Васнецов несомненно дорожил, а возможно, и считал своим долгом их защищать и отстаивать. Трудно что-либо утверждать.

 Но можно сказать определенно, что обращение Васнецова к русской старине, сделавшее его в живописи «историком, несколько на фантастический лад», как впоследствии выразился он сам, встретило горячее понимание и сочувствие в семье Саввы Мамонтова, в чьем имении Абрамцеве на берегу речки Вори художник подолгу гостил, переселившись в Москву. «По проекту Васнецова, — пишет его биограф, — была построена небольшая церковь-усыпальница в Абрамцеве, в стиле псковско-новгород-ских церквей... Мозаичный иконостас храма и мозаичные полы были выполнены под руководством Васнецова. По его же проекту была сооружена в парке Абрамцева «Избушка на курьих ножках». Обе постройки... устанавливают неразрывное единство художника с творчеством в большинстве своем безымянных строителей наших храмов».

 Конечно, последние слова о «неразрывном единстве» нуждаются в уточнении. Дело в том, что Васнецов, как и всякий настоящий художник, был прежде всего художником своего времени, а поэтому и речи быть не могло о его духовном уподоблении зодчим Пскова или Новгорода, работавшим за много столетий до него.

 В его искусстве (и в архитектуре и в живописи) иной ритм, иное понимание пропорций, а главное — иной, так сказать, духовный стиль. Он, правда, постоянно помнил об этих «безымянных строителях», хотел напомнить другим и старался усилием творческой воли преодолеть пространство времени, отделяющего его от них. Но это совсем не то, что «неразрывное единство». Для Васнецова русская старина была даже и не образцом, а мечтой, идеалом, источником вдохновения. А кроме того, основным сюжетом. Никому из древнерусских мастеров (будь то зодчие или богомазы) и в голову не пришло бы подчеркивать национальную специфику своих созданий. Напротив, Васнецов, можно сказать, только этим и занимался. С тех пор, как поселился в Москве, он создавал прежде всего «русские» картины — все остальное в них второстепенно.

 Вот и «Три царевны» тоже овеяны атмосферой русской старины. Кокошники, парча, каменья, лебяжья стать и степенная важность лиц. У Серебряной царевны (в центре) — суровый взгляд и осанка, ну прямо как у Марфы Посадницы. Золотая царевна (в черном) смотрится несколько иначе — в ней что-то чужое, жгучее, чувствуется Восток. Но собственно говоря, был и подобный тип женщины на Руси, менее хрестоматийный и привычный, чем другие, но все-таки был.

 В литературе о Васнецове «Царевен» не принято причислять к его удачам. Это идет еще от Стасова, который — с обычной безоглядностью своих приговоров — однажды написал о «жестких деревянных идолах», изображенных Васнецовым: «...творчества, отражающего душу, чувство, характер, натуру, тут не было ни малейшего». Стасов не задумался, что было бы поистине странно аллегорическим «царевнам подземного царства», то есть существам вполне сказочным, обладать человеческой «душой» и «характером».
Три царевны подземного царства

Виктор Васнецов - Три царевны подземного царства


Аленушка

Виктор Васнецов - Аленушка


Богатыри

Виктор Васнецов- Богатыри


Царевна несмеяна

Виктор Васнецов- Царевна несмеяна


 Да и вообще, психологическая правда никогда не была сильной стороной живописи Васнецова, он и не стремился к ней. Его занимал национальный тип, а не человеческий характер. И, воплощая русский национальный тип, понятый как неразложимое в основе целое, он и достигал своих наибольших высот, вспомним ли мы «Аленушку», «Богатырей» или «Царевну Несмеяну». Ясно, разумеется, что нашим «Царевнам» еще далеко до них. Но в «Царевнах» Васнецов едва ли не впервые нащупывал свою поэтическо-мифотворческую манеру, устанавливал границы своего творческого мира, и этим-то они и важны для нас, в этом их историческая ценность.

Нет комментариев
Добавить комментарий